Рыба, поросшая шерстью

By admin

Александр ИГНАТЕНКО
Эпистемологические[1] заметки о том, как складывалось искаженное представление об исламе в период “холодной” войны
Многие эксперты, рассуждающие об исламе, – а только ленивый о нем не говорит после террористической атаки 11 сентября 2001 г. и последовавшей за ней антитеррористической операцией, – удивятся, когда узнают, что они заняты реализацией директив XXVI съезда Коммунистической партии Советского Союза (КПСС), проведенного два десятилетия назад, в 1981 г.
Именно тогда официальной установкой, обязательной для всех, кто хотел понять и объяснить другим происходившее в Иране – в ходе и результате антишахской революции 1978-79 гг., в Афганистане – после смещения коммунистического лидера Хафизуллы Амина и начала затяжной войны (декабрь 1979 г.), в арабских странах – где появились экстремистские и террористические группировки, объявившие себя исламскими и даже истинно исламскими (“Исламская группа”, “Джихад”, “Обвинение в неверии и уход от мира” и др.), – обязательной установкой для исследователей и экспертов стала эпифеноменизация ислама[2].
Конечно, Л.И. Брежнев, тогдашний генеральный секретарь ЦК КПСС подобных слов не знал, а если знал, то не употреблял. Но сформулировал установку четко и доступно: “В некоторых странах Востока за последнее время активно выдвигаются исламские лозунги. …Главное в том, какие цели преследуют силы, провозглашающие те или иные лозунги. Под знаменем ислама может развертываться освободительная борьба. Об этом свидетельствует опыт истории, в том числе и самый недавний. Но он же говорит, что исламскими лозунгами оперирует и реакция, поднимающая контрреволюционные мятежи. Все дело, следовательно, в том, каково реальное содержание того или иного движения (выделено мной. – А.И.)”.
Эту формулу концептуальной эпифеноменизации можно понять адекватно только в случае рассмотрения ее в контексте “холодной” войны. Прогрессивно все, что направлено против США и капиталистического лагеря. Реакционно все, что направлено против Советского Союза и социалистического лагеря. Хомейнизм антиамериканский, значит он прогрессивный. Исламские борцы за веру (моджахеды) в Афганистане воюют против Советского Союза, значит они реакционны. Некие исламские группировки выступают против ориентации ряда арабских стран на советские (коммунистические) модели социально-экономического развития, значит, они реакционны. Какие-то боевики, называющие себя исламскими, совершают теракты против американцев, израильтян и французов где-нибудь на Ближнем Востоке, значит, они прогрессивны.
Пресловутое реальное содержание в этих на первый взгляд разных явлениях – борьба за национальное и социальное освобождение от ига США и компрадорской вестернизированной буржуазии (например, в случае хомейнизма) и стремление неких реакционных социальных сил – феодалов, той же компрадорской, прозападной буржаузии сохранить старые порядки от наступления социализма (в случае афганского джихада). Но если ислам каким-то образом связан и с тем, и с другим – и с чем-то прогрессивным, и с чем-то реакционным, то из этого факта следует вот эта самая эпифеноменальность ислама.
Ее, эту эпифеноменальность, очень хорошо выразила метафора прикрытия, смысл которой наличествует и в выражении под знаменем. Иными словами, есть некие движения, являющиеся по своему реальному содержанию нерелигиозными – неисламскими (какими угодно – социально-экономическими, политическими, протестными, манипулируемыми и т.п.), но они прикрываются исламом (выступают под знаменем ислама). Особо злостные движения (те, которые борются против заведомо хороших и правильных вещей, скажем, социалистической ориентации) исламом маскируются. Эпистемологическим императивом стало следующее. Чтобы понять то или иное движение, объединяющее мусульман и называющее себя исламским, нужно отвлечься от ислама – сбросить внешнее, несущественное покрывало и увидеть предполагаемо настоящие, реальные, действительные, истинные причины, обстоятельства, цели того или иного движения (а равно лидера, организации, ассоциации и т.п.). Ислам же здесь ни при чем.
И реальность, казалось бы, во многом подтверждала правильность такого подхода. Взять тех же моджахедов в Афганистане. Разве не вооружают их и не тренируют американцы из ЦРУ? Разве не страдал народ Ирана от социального неравенства, разве не нищенствовали массы трудящихся на фоне непомерной роскоши шахского двора? А уж о Ближнем Востоке, казалось, и говорить нечего. Разве не оккупировал Израиль в 1967 г. арабские территории? Разве не стремятся государства Запада установить свой контроль за источниками и путями транспортировки нефти? И точно получалось, что реальное содержание движений под исламским знаменем (под исламскими лозунгами) состоит либо в манипуляции мусульманами со стороны неких внешних сил (ЦРУ, к которому добавляли Моссад, MI-5, MI-6 и т.п.), либо в протесте против нищеты и эксплуатации, социального неравенства и оккупации.
В 80-90-е гг. стало формироваться целое направление в экспертной мысли с выходом в пропаганду (публицистику), формирующее как общественное мнение, так и подходы к решению практических вопросов внешней и внутренней политики. С полным основанием его можно назвать негативным исламоведением[3].
Парадигма негативного исламоведения заключалась в следующем. Потребителю информации (политическому руководству, гражданам) говорили так. Вы наблюдаете некое движение (партию, организацию, группу, государство), которое маркирует себя в качестве исламского. На самом деле оно не исламское, оно только прикрывается исламом. Оно или национальное, или протестно-социальное, или искусственно созданное некими силами (обязательно неисламскими), или даже криминальное. Теперь давайте-ка рассмотрим это реальное содержание… И дальше все шло по накатанной колее: нищета (варианты – неравенство, угнетение, оккупация, манипулирование, осуществляемое некими темными силами, и т.п.) > общественно-политическое движение.
Получалось, как в студенческом анекдоте. Студент приходит на экзамен по зоологии, хорошо выучив только один вопрос – о блохах. Ему попадается вопрос о рыбах. Он думает и начинает отвечать: “У рыб нет шерсти. Если бы у рыб была шерсть, то у них водились бы блохи. Блохи – это…” И т.д.
Если кто еще не забыл марксизм, то он может сказать, что такой подход является марксистским. Бытие определяет сознание, или, в иной формулировке, базис (материальные условия бытия, социально-экономические отношения) определяет надстройку (властные отношения, системы идей, в том числе – религиозных и т.п.). Но метафора прикрытия предполагает отделенность того, чем прикрывают (или прикрываются) от того, что прикрывают, тогда как марксистский подход предполагал бы наличие некой слитности, или, в терминах марксизма, диалектического единства базисных и надстроечных процессов, отношений.
Но в том-то и дело, что рассматриваемый период (конец 70-х – начало 80-х гг.) стал для советского коммунистического руководства временем разочарования в марксизме (коммунизме) как мобилизующей (или социо-организующей) системе представлений и норм, во всяком случае – как системы, подходящей для стран и народов Востока. И как раз исламская революция 1978-79 гг. в Иране стала тем шоком, который заставил изменить отношение к пригодности коммунизма для Востока – принять его непригодность и одновременно признать едва ли не монопольную пригодность для этого региона ислама в качестве мобилизующей системы. Сравнение так называемого антиимпериалистического (читай: антиамериканского) потенциала коммунистических групп (Народной партии Ирана “Туде”), с одной стороны, и исламского движения в Иране, с другой стороны, демонстрировало ничтожность первого – сотни, максимум тысячи участников демонстраций и буквально потрясающую воображение силу второго – миллионные манифестации, свержение режима династии Пехлеви, располагавшего мощной репрессивной машиной; вызов, брошенный крупнейшей державе мира – Соединенным Штатам, и победа над ней.
Практически не осталось свидетельств этой переориентации, тем более, что она осуществлялась по правилам эпохи – скрытно, засекреченно, с использованием двойного языка. Да наверняка и не было никаких официальных решений на сей счет. Впрочем, что-то восстанавливается по публикациям того периода, нынешним воспоминаниям активных участников тогдашних событий[4].
Обоснование переориентации заключалось в уверенности, что “ислам остается сильным средством воздействия на широкие массы верующих особенно там, где высок процент неграмотности, где менее всего развиты социально-экономические структуры и высока степень эксплуатации людей”[5]. Одной из тайн этой переориентации является введение в Афганистан в декабре 1979 г. ограниченного воинского контингента – не само введение, а свержение и уничтожение советскими спецподразделениями режима Хафизуллы Амина, что могло быть сделано только по команде с самого-самого “верха”. При том, что по опубликованным воспоминаниям непосредственных организаторов и участников этой операции известно, как происходил штурм президентского дворца в Кабуле и ликвидация тогдашнего афганского лидера; остается вопрос – почему и зачем это было сделано[6]? По всему получается, что Советский Союз, стремясь “поправить” исторический процесс, выступил в роли охранителя традиционных отношений, групп, представлений, в первую очередь – ислама. Складывается впечатление, что в Афганистане стремились создать исламское движение по типу хомейнистского, победившего в соседнем Иране, но улучшенное по сравнению с ним – контролируемое зависимой от Советского Союза партией (очищенной от “левых уклонистов” НДПА)[7].
Эти действия были практической реализацией такого подхода к исламу, который является полной антитезой охарактеризованной выше эпифеноменизации ислама, т.е. утверждению его несущественности в тех общественно-политических движениях, которые маркируют себя в качестве исламских. Этот, второй, подход, наоборот, заключался в принятии эссенциальности (сущностности) ислама для происходящего в особом, “третьем” мире – “там, где высок процент неграмотности, где менее всего развиты социально-политические структуры и высока степень эксплуатации людей”. В этом “третьем” мире выделяется его часть – исламский мир, сущностной характеристикой которого оказывается именно ислам[8].
В исламском мире все исламское. Так можно сформулировать этот подход, эссенциализирующий ислам, к происходившему в странах Ближнего и Среднего Востока. Более того, слово ислам стали использовать как своего рода метафору, подразумевая под исламом все, ныне имеющее место или происходившее в прошлом в исламском мире, – культуру, историю, цивилизацию, искусство, политическую культуру, философию, национальные движения – буквально что угодно[9]. Не могу не привести пример в некотором роде удивительный, хорошо демонстрирующий, что произошло в трактовке коммунистами ислама, хотя этот пример напрямую не связан с Советским Союзом. Иракский исследователь Хади аль-Аляви[10] в середине 80-х гг. опубликовал книгу под названием “Из истории пыток в исламе” (Мин тарих ат-таазиб фи-ль-ислям). Сторонники этого подхода придумали много других удивительных вещей, среди которых есть даже светский ислам…
Таким образом, в первой половине 80-х гг. в Советском Союзе в отношении зарубежного ислама сформировался внутренне антиномичный экспертный подход (с выходом в политическую практику и пропагандистскую сферу), который заключался, с одной стороны – в игнорировании религиозного характера исламских движений, с другой – в абсолютизации или даже приписывании исламского содержания нерелигиозным процессам и явлениям в странах, где ислам является религией большего или меньшего процента населения (так называемый исламский мир).
Этот подход продержался до настоящего времени и стал едва ли не господствующим. Так, парадоксальным образом движению “Талибан”, как оно ни старалось (даже, ведя предписанную исламом борьбу против идолопоклонничества и идолов, уничтожило статуи Будды в Бамиане), отказывали в том, что оно религиозное – исламское. Талибы-де – национальное пуштунское движение. Они – креатура Соединенных Штатов, Пакистана и Саудовской Аравии, а их руководитель мулла Омар – офицер пакистанской разведки. Их создали американские корпорации для охраны нефте- и газотрубопроводов. Исламом талибы только прикрываются. Но при этом реакция на разгром движения “Талибан” международной антитеррористической коалицией (Северным альянсом и Соединенными Штатами, которые были поддержаны другими государствами, в том числе теми, где большинство верующих – мусульмане) стала прогнозироваться как исходящая от исламского мира, что, если здраво рассуждать, предполагало бы исламскость движения “Талибан”, да заодно и наличие исламского мира.
А не обстоит ли все иначе? Не будет ли правильным рассматривать “Талибан” (а заодно и “Аль-Каиду” и родственные группировки) как религиозное исламское движение? И допустимо ли игнорировать религиозную же реакцию – по преимуществу негативную реакцию отторжения – на эти движения в мировом исламском сообществе? И существует ли исламский мир, или, в иной формулировке, определяется ли исламом все то, что происходит в странах большего или меньшего распространения ислама на Ближнем и Среднем Востоке? И – пожалуй, самое главное, – не являемся ли мы свидетелями эволюции ислама в условиях динамично меняющегося мира? Верный ответ на эти и подобные вопросы, – да что там ответ, сама постановка вопросов, – все это предполагает преодоление стереотипов, унаследованных от прошлой эпохи.

Примечания:
[1] Эпистемология – теория познания.
[2] Этим термином я обозначаю такую концептуализацию (теоретическое или спекулятивное освоение наличной информации обо всем, что, как исходно предполагается, имеет отношение к исламу), при которой ислам трактуется как нечто побочное, второстепенное, незначительное, несущественное, неопределяющее – даже по отношению к тем процессам и явлениям, которые тем или иным образом маркированы как исламские. Эпифеномен – явление, сопутствующее в качестве побочного продукта другим, фундаментальным явлениям, но не оказывающее на них никакого влияния.
[3] Эта парадигма сформировалась в сфере политической экспертизы и политического консультирования, за пределами отечественного научного востоковедения, в рамках которого реализовывались блестящие исламоведческие исследования, точнее, на его периферии, смыкавшейся с так называемой практикой.
[4] Из последних публикаций большой интерес в этом отношении представляют интервью Леонида Шебаршина, бывшего руководителя Первого главного управления КГБ (См.: Страшный Тегеран. Хомейни глазами разведчика // Новая газета, № 045, 2 июля 2001 г.) и заметки-воспоминания “Иранские очерки” журналиста-ираниста Михаила Крутихина (начало – здесь).
[5] К.А. Меркулов. Ислам в мировой политике и международных отношениях, М.: “Международные отношения”, 1982 г.(сдана в набор 29 октября 1981 г., тираж 12 тыс. экз., 320 С.), С. 7. Судьба процитированной книги, вполне допустимо, должна рассматриваться как свидетельство стремления советского коммунистического руководства скрыть некие вещи. Сразу после опубликования она была, естественно, без всяких объяснений, изъята из обращения и уничтожена, отдельные экземпляры книги сохранились в частных собраниях. Существует несколько гипотез этого, во многих отношениях вопиющего факта – вопиющего не тем, что какую-то книгу запретили, а тем, что запретили книгу партийного чиновника высокого ранга. К.А. Меркулов (ныне покойный) работал в аппарате ЦК КПСС и, по нынешним свидетельствам его бывших коллег, занимался кадрами в МИД СССР. И книга, по предположениям, содержала некие вещи из стратегических разработок МИДа, к которым ее автор мог иметь доступ. В любом случае книгу запретили потому, что в ней было нечто запретное, связанное с исламом, точнее с политикой советского коммунистического руководства в отношении ислама. Не исключено, что это были идеи, сведения, оценки, которые приводятся ниже.
[6] В упомянутой выше книге на эти вопросы дается такое объяснение. “Политика террора и репрессий, проводимых Амином против духовенства и представителей различных демократических сил, объективно способствовала усилению контрреволюционной деятельности внутренней и международной реакции. Патриотическое большинство НДПА [Народно-демократической партии Афганистана] прекратило эту преступную деятельность афганского Пол Пота, и в конце декабря 1979 года Х. Амин был предан суду и казнен. Генеральным секретарем ЦК НДПА был избран Бабрак Кармаль. Начался новый этап Апрельской революции” (К.А. Меркулов. Указ. соч., С. 113. Выделено мной. – А.И.). Попутно отмечу, что была другая официальная гипотеза свержения Хафизуллы Амина – тайное сотрудничество с ЦРУ и готовность “сдать” Афганистан США. Этот новый этап Апрельской революции отличался от предыдущего, первого отношением к своего рода “распорядителю исламом”, т.е. духовенству. К тому духовенству, которое в соседнем Иране оказалось способно организовать и возглавить социальную и антиимпериалистическую революцию (таким представлялось реальное содержание событий 1978-79 гг. в Иране). “Правительство ДРА на первом этапе революции, сконцентрировав основные усилия на решении наиболее важных социально-экономических задач, не использовало до конца свои возможности для привлечения на свою сторону патриотической части духовенства” (Там же, С. 112).Упомянутое патриотическое большинство – это умеренная национально-демократическая фракция “Хальк” (“Народ”) в НДПА, а неназванное непатриотическое меньшинство – коммунисты из фракции “Парчам” (“Знамя”), которую как раз и возглавлял Хафизулла Амин, пришедший к руководству всей НДПА и ДРА. Конкуренция и борьба между этими двумя фракциями выражалась, кроме всего прочего, в споре о движущих силах афганской революции и характере последней. Амин, стоявший на левых (“левацких”, по оценке его противников) позициях, утверждал, что в условиях отсутствия в стране мощного и организованного пролетариата движущей силой социалистической революции в Афганистане становятся революционная интеллигенция и революционные вооруженные силы. Халькисты же утверждали, что в ходе национально-демократической революции этими движущими силами должны быть разные силы, например национальная буржуазия, и, самое главное, влиятельное в условиях Афганистана духовенство. Третейским судьей в этом споре был Международный отдел ЦК КПСС, в котором, надо полагать, определились – не столько в теории, сколько на практике – с тем, кто действительно может быть движущей силой (не важно, чего – любого общественного движения): в Иране победили муллы во главе с Хомейни.
Важным обстоятельством, повлиявшим на ход событий в Афганистане, было то, что установившийся при Амине режим стал тяготеть (идеологически и внешнеполитически) к тогдашнему конкуренту Советского Союза, остававшемуся в ходе “холодной” войны в тени, – к Китаю. “Левачество” Амина очень сильно напоминало маоизм.
Таким образом, два этапа афганской революции отличались отношением установившегося в Афганистане режима к духовенству. И ввод Советским Союзом ограниченного воинского контингента в Афганистан преследовал цель остановить “преступную деятельность афганского Пол Пота” и, как это ни неожиданно звучит, осуществить своего рода исламизацию правящего режима в Афганистане.
[7] В начале 80-х гг. могло даже казаться, что это удалось. “Создан Национальный отечественный фронт, куда вошли видные представители духовенства. …Большая часть из них (представителей исламского духовенства. – А.И.) …уже активно сотрудничает с [кабульским] горкомом партии” (Там же, С. 114).
[8] Вообще-то говоря, подобная позиция марксизмом не исключалась. Постулировалось, что, чем ниже уровень развития общественных отношений, тем большую роль играет в общественной жизни религиозное сознание, противопоставлявшееся сознанию научному (и научной идеологии – коммунизму).
[9] В обиходе уже были мифологемы, гласящие, что ислам регулирует все стороны жизни мусульманина, что в исламе нет разделения на духовную и светскую власть и т.п.
[10] Хади аль-Аляви – известный историк, в момент издания книги являлся членом Иракской коммунистической партии. Кажется, он учился в Советском Союзе. Книга была издана в Никосии, на Кипре, под эгидой Центра социалистических исследований арабского мира.